Category: музыка

Category was added automatically. Read all entries about "музыка".

Ладушка

Аудио-диск "НА ПРАЗДНИК ВЕЧНОСТИ СВЯТОЙ"


А это – для моих друзей и знакомых, которые живут в других городах или где-нибудь в недоступных для меня дебрях мегаполиса:), с которыми я не могу встретиться, чтобы подарить диск со своими стихами. В нем 26 наименований – стихи, мелодекламация и романсы. Всю музыку для этого диска написала и исполнила потрясающий композитор, заслуженный деятель искусств РФ Татьяна Сергеева, за что ей огромное спасибо!
Вот ссылка на самораскрывающийся екзешный архив из двух частей,
1 часть:
http://filehost.ifolder.ru/7826561
1) «Слово» (мело) 2) «Иона» (стих) 3) «Город» (мело) 4) «Тишина» (романс) 5) «Иов» (стих) 6) «Зерно в тернии» (мело) 7) «Снег» (стих) 8) «Снег» (романс) 9) «Призвание любить» (мело) 10) «Иосиф» (стих) 11) «Рождество» (мело) 12) «Мария» (стих) 13) «Сиреневый мотив» (романс)
2 часть:
http://filehost.ifolder.ru/7826629
14) «Костры в степи» (мело) 15) «Символ неверия» (стих) 16) «Провидица» (мело) 17) «Луна» (романс) 18) «К тебе» (стих) 19) «Дорога» (мело) 20) «Театр или жизнь?..» (стих) 21) «Козявки» (романс) 22) «Знак бесконечности» (стих) 23) «о. Александру Меню» (мело) 24) «Изысканно» (романс) 25) «Пиджак навырост» (мело) 26) «Напоследок» (стих)
Ладушка

"Любимые уходят..."

Любимые уходят, забирая
С собой часть солнца, воздуха, небес,
Для нас оставив за порогом рая
Лишь пустоту с косой наперевес.

С собой они возьмут весну и лето,
Хотя средь райских кущ итак тепло…
Замерзнем мы без них, мы канем в лету, –
Хотя сочтут, что им не повезло.

Ведь нам, "удачливым", смотреть и дальше
Дней серых бесконечный сериал,
Что стал исполнен глупости и фальши,
Когда героев главных потерял.

Сюжет, где нет любви – какая скука.
Ложь, что уйдем ни с чем, когда умрем!
Нет – яркость цвета, мелодичность звука,
Свет дня мы у любимых заберем.

А ангел вновь стрелой с любовным ядом
Дрожа, волнуясь, заряжает лук…
Зачем? Другой – невозмутимый – рядом
Уже строчит квартальный план разлук.

Он нам предложит сердце залатать
И выдаст равнодушия заплаты.
Ведь стань любовь счастливой, не видать
Ему в аду положенной зарплаты.

...Пусть рай, отнявший запахи, цвета
Нам даст одно взамен весны и лета:
Надежду быть с любимыми всегда –
И в рай весь мир мы превратим за это!
Ладушка

Отрывок из книги "И вот, Я с вами". Глава "ЛЮБОВЬ" (часть 2)

* * *

Он шел по дороге в Дамаск и был остановлен: “Савл, Савл, что ты гонишь Меня?” “Кто Ты”... “Я Иисус, которого ты гонишь”. “Трудно тебе идти против рожна”, – это ты мне прочитала из Евангелия. А потом открыла окно…

Я прожил в своей квартире больше десяти лет, но никогда не видел этой белой лестницы, которая была реальной, начиналась у самого подоконника и уходила куда-то в небеса. Я смог прикоснуться ладонью к белому мрамору, охлажденному ночным ветром. Когда ты поднялась на несколько ступеней, то оглянулась и поманила меня.

– Куда я пойду. Сейчас ночь. Какие ночью могут быть прогулки?

По моему лицу скользнул белый шелк. Это ветер теребил твою длинную накидку, похожую на фату.

– Может, ты хочешь, чтоб я ее нес? Разве мы на свадьбе?

И все-таки я нагнулся, чтоб поднять край “фаты”, который тут же выскользнул из рук. Оглянувшись, я с удивлением увидел далеко внизу горящее окно собственного дома… Вроде всего на один шаг поднялся... Когда я снова посмотрел на тебя, ты была не одна. Красивый мужчина, одетый в белоснежный фрак, держал тебя под руку.

С порывом ветра прилетел вальс, ты сделала реверанс и пригласила своего спутника на танец. А я замер, очарованный тем, как вы кружились, перелетая через ступени. Я не представлял себе, что можно танцевать вальс на лестнице (если это и возможно, то должно быть очень трудно, а ваши движение были легки, как дыхание).

Под музыку, как на балу или на брачной церемонии, вы взялись за руки и стали подниматься по лестнице.

– Я не хочу и не умею любить. И по воздуху ходить не желаю, – с этими словами я поднимался, не чувствуя тяжести тела, но не мог догнать стремительную пару. Мне это удалось лишь тогда, когда вы остановились.

Люди в сером рваном тряпье не давали вам пройти. Лица у них были худые, тощие руки тянулись за подаянием.

В твоих руках раскрылся белоснежный веер из страусовых перьев. Повинуясь волшебному движению, веером расположились на лестнице столы, богато и празднично накрытые, а на стульях возле них появились роскошные бальные наряды. Нищие переоделись из серых обносков в белые платья. Торжественные звуки вальса сменились разудалым пением цыган, гости расселись, пир начался.

Я тоже присел за столик, хотя на мне оставались мои любимые джинсы, свитер и кроссовки. Но переодеваться в костюм, фасон которого был в моде разве что в прошлом веке, я не собирался.

Когда ты станцевала “цыганочку” раздался гром аплодисментов, но главным событием праздника стала игра “Выполнение желаний”. Каждый из твоих гостей имел возможность подойти к тебе с просьбой и получить все, что ему хотелось. Заветные желания и мечты исполнялись мгновенно. Но мечты были вполне реальные, поэтому через несколько минут лестница была уже завалена дорогими вещами.

Лилась и лилась нескончаемая река удовольствий… Лилось на столах шампанское...
Я опьянел и подобрел:

– Смотри-ка... оказывается, ты можешь, когда захочешь, делать людям приятное. Среди твоих безумных поступков попадаются и неглупые.

Пока я переживал внезапный “приступ доброты”, праздник перешел ту черту, за которой он мог превратиться в скандал. Пьяные голоса, перекрикивая друг друга, бранили тебя, требуя новых подарков. Руки гостей уже не тянулись за подаянием, они сорвали с твоих плеч дорогую накидку и начали раздирать ее на части.

На лестнице валялись обноски, сброшенные нищими. Ты и твой спутник переоделись в них и в рваном тряпье стали танцевать вальс. Ты положила в котомку несколько бутылок вина, фрукты и приготовленные для них ножи, и стала увлекать своего спутника наверх.

В тот же миг я почувствовал, что рот набит какой-то слипшейся горькой кашей. Желая ее запить, я отхлебнул вина, но оно оказалось кислым. Пирог, который только что таял на языке, стал черствым, а куски разорванной, расшитой золотом накидки, превратились в дырявые тряпки.

– Ну, ни в чем не можешь быть последовательной. Зачем портить людям праздник? Сделала доброе дело, так нет, надо все испортить!..

Вы поднялись так высоко, что я еле различил два силуэта, но узнал твой манящий жест.

– Отстань, я не могу идти.

У меня скрутило желудок от кислоты и горечи, которые я успел проглотить.

– Я люблю праздники, удовольствия. Разве этого недостаточно? Куда еще надо подниматься?

Не желая уходить ни с чем, я стал хвататься за все, что попадалось под руку, бросаясь от одной вещи к другой. Но смог ухватить только большой кожаный чемодан, дорогую шубу и шкатулку с бриллиантами.

Однако в следующее мгновение я уже бежал наверх по ступеням, бросив все и осуждая самого себя:

– Зачем я это делаю? Какая непрактичность. Неужели я стал таким же сумасшедшим, как ты?!

Что-то непривычно удобное облегло ступни. Посмотрев вниз, я обнаружил на своих ногах лакированные белые ботинки, и проговорил с иронией:

– Спасибо за подарок! – я был просто уверен в том, что это – очередная издевка. Ведь все, что находилось выше ступней, теперь стало выглядеть чудовищно нелепо.

Мне захотелось скинуть с ног “эту гадость”, и я уже нагнулся, чтобы это сделать, как вдруг мое внимание привлекли странные звуки. Кто-то рыдал. Я увидел несколько человек, спускавшихся нам навстречу. Все лица были заплаканы. Тонким кружевным платком ты вытерла каждому слезы и превратилась в клоуна в шутовском наряде, раскрашенном в красную шашечку. Нарочито нелепо двигаясь и жонглируя апельсинами, ты специально по одному роняла их, кувыркалась, делала потешное подобие сальто.

Твои заплаканные “зрители” рассмеялись. Через мгновение они хохотали уже в голос, с какими-то взвизгиваниями и похрюкиваниями. Я заразился общей атмосферой и захихикал. К общему хору присоединился твой тоненький смех, заливистый и звонкий, как колокольчик. Когда в звучной смеховой симфонии появились режущие слух визгливо-истерические звуки, “колокольчик” стих.

Ты раскрыла черный веер... Все, что на тебе раньше было белым, стало траурным, без единого “светлого пятна”.

– Как тебе к лицу черный цвет!

И тут я посмотрел вниз и вздрогнул: веером на лестнице теперь стояли гробы. Черная красавица, переходя от одного гроба к другому, ты целовала руки мертвых. Куда меньше, чем твой наряд, мне понравился траурный марш, который так подействовал на психику, что я истошно завопил:

– Ты что? Зачем на балу – гробы? Не мешай людям веселиться! Я хочу смеяться, я жизнь люблю! Не могу я любить страдание!

Тогда ты повесила мне на шею траурный венок, так что я стал похож на коня в оглобле, молча взяла своего спутника под руку и увела его наверх.

– Почему я – не такой как все? Ведь они все правильно делают: чтобы не бояться смерти надо о ней забыть!

Намереваясь поддержать атмосферу бездумности, я хотел отправиться вниз с веселой компанией, но смех застрял в горле, а гробовое видение потянуло к себе, как магнит.

– Что это за любовь такая?! – воскликнул я с досадой и почему-то бросился вниз и стал трясти за плечи одного из весельчаков, чтоб привести его в чувства. Из полуоткрытого рта вырывался звук, похожий на кудахтанье.

Мои действия и я сам вызвали бурную реакцию: новый взрыв глупого смеха. Один из хохотавших тыкал пальцем в мои лакированные ботинки, рядом с которыми действительно нелепо смотрелись джинсы и еще нелепее траурный венок.

– Почему ты меня бросила, зачем сделала посмешищем? – кричал я сквозь слезы, взбегая по ступеням, – я, видите ли, должен рыдать, когда все остальные смеются.

После траурного марша без всякого музыкального перехода и объявления начался следующий танец: менуэт. Танцуя, на ходу ты черным кружевным платком вытерла мне глаза. Повинуясь движению черного веера, лестница внизу превратилась в гладкую горку, а гробы покатились по ней, догоняя спускавшихся и наезжая на них.

– Оставь ты людей в покое! Ну, какая это любовь?! Их ведь надо пожалеть!

– Ты со мной будешь спорить о том, что такое любовь? – вдруг, словно музыка прозвучало у меня в ушах. Мне даже показалось, что кто-то включил радио, и я услышал песню со словами “что тако-о-е лю-бо-о-о-вь”...

– Конечно, буду.

– Со мной?!

– Ну, хорошо, – сказал я, уступая, – тогда скажи: почему они все делают тебе наперекор?

Ты не ответила, но ко мне повернулся твой спутник:

– Разве ты не видишь – они идут в обратную сторону.

– Зачем?

На этот вопрос ответа не последовало. Вы поднимались молча. А я шел следом, с удивлением разглядывая элегантные белые брюки, появившиеся на моих ногах и прикрытые черным свитером.

На верхних ступенях показались четверо, одетые в какие-то странные серые короткие юбочки и в пиджачки с рукавами до локтей. Они топтались на одном месте: с трудом взбирались на одну ступень, а потом спускались с нее же. Вид у них был усталый, наверное, уже не раз и не два эти четверо совершили свое бессмысленное “восхождение”.

Ты стала танцевать польку в короткой плиссированной юбке и кофте с кружевными рукавами-фонариками, и я смутился, хотя уже успел привыкнуть к переодеваниям и странностям на твоем фантасмагорическом балу. Если честно, мне понравилось, как ты по-детски вертелась и прыгала, но кругом были чужие люди, и я зашептал нервно и зло:

– Что ты себе позволяешь, где твоя величественность? Подумай о своей репутации.

В твоих руках сложился и раскрылся маленький пластмассовый веер и так же, как до этого столы и гробы, неизвестно откуда на ступенях появились детские кроватки. “Дети”, расталкивая друг друга, побежали их занимать и попытались завернуться в крошечные одеяльца.

А ты запела им колыбельную (так прекрасно пела когда-то моя мать) и стала кружиться вместе со своим партнером, проходя в арку из двух сомкнутых рук.

Под успокаивающую мелодию колыбельной я подремывал, сидя на лестнице, и бормотал в полусне:

– Мне ты, конечно, поспать не дашь? Я у тебя на отдельном счету, “осчастливлен особым расположением”, – никакого сарказма в моих словах не было, я слишком устал взбираться неизвестно куда и зачем, чтобы продолжать иронизировать, – почему я обязан стеречь сон незнакомых мне людей, вместо того, чтобы отдохнуть самому?..

Великовозрастные дети безмятежно посапывали во сне, смешно чмокая губами. Но скоро их сон стал опасно-глубоким. Из дремы, в которую я провалился, меня вызволила внезапно ворвавшаяся в подсознание тишина.

Тут же я услышал боевой марш. Ты заиграла на трубе, а мне велела бить в барабан, хотя я никогда не владел ни одним музыкальным инструментом. Когда “мертвые” повскакали, я невольно разжал пальцы и уронил барабанные палочки: на нас смотрели старики и старухи, морщинистые и согбенные.

Четверо стариков поплелись вниз, спасаясь от звуков. А я, все больше чувствуя усталость от бессонного восхождения по лестнице, решил прилечь в пустую детскую кроватку, но ты испуганно стала трясти меня за плечи.

– Оставь. Мне тоже нужно выспаться, – я сделал шаг вниз, чтоб догнать старичков с маленькими одеяльцами в руках, но чем ниже спускался, тем больше уставал. – Все у тебя не как у людей... Что за лестница?! Вниз должно быть идти легче, чем наверх.

Но все-таки я повернул. Зачем? Сам себя не понимая, я снова поднимался по лестнице, и движения мои становились изысканно-элегантными. После того, как я обнаружил на себе белый пиджак, они стали почти такими же легкими, как у тебя.

На одной из ступеней ты задержалась, и вдруг повернулась ко мне и протянула какие-то рисунки. Я посмотрел вопросительно...

– Это – мои любимые люди.

Я нехотя просмотрел все:

– Да я знаю этих людей...

Я действительно их знал, каждого, хотя стопка рисунков была довольно толстая. На них были изображены всемирно известные музыканты, поэты, писатели, великие артисты и художники, духовные и общественные деятели разных времен. На каждом рисунке была и ты: кого-то нежно обнимала за плечи, кого-то держала под руку, кому-то протягивала для поцелуя изящную руку. На последнем портрете я узнал человека, который сейчас был твоим спутником и партнером. Своего лица я там, конечно, не нашел...

...Снова нам навстречу шли люди в сером. Я пригляделся: это были живые манекены с резиновыми масками вместо лиц и рубленными, неестественно резкими, движениями.

Троих из них ты остановила, окликнув по имени, показала мне три портрета, на которых были не известные мне, но очень милые и жизнерадостные молодые люди.

– Смотри внимательно. Это – они, – ты кивнула на три застывшие силуэта.

– Не может быть... совсем не похоже.

Забрав у меня рисунки, ты раздала их “манекенам”, каждому из них приветливо улыбаясь. Они всмотрелись, ощупали свои нос, губы и глаза, и их резиновые лица исказились изумлением и подобием улыбок. Один попытался отодрать от лица резину, но сморщился от боли.

Пока трое манекенов разглядывали самих себя, ты успела сделать и раздать им эскизы новых портретов. Сопоставление двух собственных изображений их настолько напугало, что они порвали рисунки в клочки и помчались вниз.

...Теперь на нас шла нескончаемая серая толпа. И я не удержался, чтобы спросить тебя:

– Кто эти люди?

– Не знаю...

– Как, разве ты можешь что-нибудь “не знать”?!

– Я не знаю этих людей... Не помню их лиц, имен. Я не помню!

По лестнице стекал серый поток... Запомнить тех, из кого он состоял, было действительно невозможно.

– Мы стремимся вверх, они вниз. Нам надо тратить силы на восхождение, но не меньше сил и они тратят – на борьбу с тобой. Мы умрем, и они… Зачем же идти вниз, какой смысл? – говорил я, хотя на самом деле больше всего на свете хотел бы стать таким, как эти манекены и таким, каким был сам до встречи с тобой.

Внешне своих тайных желаний я ничем не выдал, но ты вдруг резко обернулась:

– Хочешь спуститься?..

Вместо ответа я взглянул туда, куда шла толпа: ступени круто уходили в темноту – в пропасть. У меня в голове промелькнула шальная мысль:

“А что если не штурмовать “вершину”? Что если сесть на корточки и съехать прямо в небытие, чтоб никогда не вспомнить твоего лица?..” У меня перехватило дыхание, то ли от глубины пропасти, то ли от пронзительности мысли:

“…Можно. Конечно, можно съехать вниз, как те гробы, и забыть о тебе... Но... если я забуду твое лицо, кто вспомнит мое?! Как уйду я из массы, что течет сверху и ползет по мне – полупрозрачная, серая, прилипающая жижа? Она не замечает меня – равнодушная, бессмысленная толпа, устремленная вниз, борющаяся во всю силу за право поскорей превратиться в песок под ногами следующих безымянных... В глубине пропасти я наверняка смогу освободиться от тебя. Только... есть ли что-нибудь на свете страшнее этого “освобождения”?!
Кем я был раньше? Обыкновенным человеком. Да я и сейчас – обыкновенный. Это ты пришла, заставила собою заболеть. Ты! Вот все, что отличает меня от серого липкого потока. Пока, во всяком случае, все...”

Я отпрянул от края мраморной ступени. Твои глаза сквозь прозрачную вуаль внимательно смотрели на меня и изучали, а рука в кружевной перчатке рисовала портрет – мой портрет. Пока только набросок...

…Лестница сузилась, как будто превратилась в вершину горы, и стала настолько узкой, что разойтись с теми, кто спускался, стало невозможно. Шедшие сверху пытались столкнуть нас, а мы – протиснуться сквозь их ряды.

Разозлившись на то, что ты мешала им спускаться, они вытащили пистолеты и стали стрелять. Но ты раскрыла веер, пули полетели обратно и “серые” стали падать от собственных выстрелов. Но вместо падающих тел без всякого твоего повеления стали появляться на ступенях мраморные надгробья с одинаковыми изображениями людей с резиновыми лицами.

– Гробы, надгробья!.. Может, придумаешь что-нибудь поновей? – злобствовал я, хотя прекрасно видел, что на этот раз ты не делала никаких жестов.

“Серые” падали во множестве, но такое же их множество все еще кишело на лестнице. Выстрелы не умолкали. В давке кто-то сорвал с твоего плеча котомку и, остановившись через несколько ступеней, вытряс ее содержимое: на ступени со звоном посыпались бутылки и фруктовые ножи.

Серые манекены расхватали их, и стали протыкать себе животы. Эти зверские действия почему-то не причинили им ни малейшего вреда, осколки бутылок и ножи входили в тела как в хлеб. Но, протыкая самих себя, “серые” убивали тебя: ты схватилась за руку, потом за живот и за сердце. На белом платье проступили красные пятна. Кровь впитывалась в шелк, круги быстро расширялись... Ты пошатнулась и упала, а манекены подставили гроб и быстро запихнули в него твои многослойные воздушные юбки.

Встав вокруг “тела”, держа в руках вместо свечей, как это положено в таких случаях, окровавленные фруктовые ножи, они заговорили металлическими голосами. Из немигающих, неподвижных глаз потекли глицериновые слезы.

– Какие пиршества она нам закатывала...

– Как хорошо танцевала...

– Как замечательно смеялась...

– Как мы любили ее...

Выслушав эти фразы без интонаций, ты открыла глаза, разомкнула скрещенные на груди руки, одну подложила для удобства себе под голову и стала смотреть на тех, которые тебя “убили”, долгим изучающим взором.

Я наклонился ко гробу:

– Зачем они лгут? Разве они умеют любить?

– А они не лгут. Я им действительно нужна – теперь. Они меня обожают, мертвую, – с этими словами ты заговорщически подмигнула мне: “Смотри!”

Вокруг гроба собралась большая толпа, народ сверху и снизу прибывал. В одинаковых физиономиях невозможно было узнать всех, кто спускался за время нашего пути, но то фигура старика, то детские платьица, то десяток разноцветных пиджаков, надетых один поверх другого, выдавали их...

Сквозь серую толпу протиснулся твой спутник:

– Вставай, по-моему, они тебя не замечают...

Ты сделала повелительный жест веером, и толпа превратилась в стаю серых облезлых кошек.

– Брысь! – вырвалось у меня почему-то, и кошки, испугавшись, пулей слетели вниз.

Когда они исчезли в пропасти, твой партнер помог тебе выбраться из ящика и, чуть склонив голову, снова пригласил танцевать. Ты с отвращением пнула опустевший гроб мыском белоснежной туфли, и он покатился по ступеням, скрываясь в пропасти, гулко громыхая и переворачиваясь, а вы закружились в вальсе.

Когда он закончился, снизу снова появились “серые” и, воспользовавшись тем, что вы остановились, стали целиться в твоего партнера. В этот момент в руках у тебя появился щит. На тебе засверкали кольчуга и шлем. В следующий миг град пуль застучал о железную поверхность щита.

Откуда-то донеслась тоскливая, щемящая мелодия, и скорбные тихие скрипичные звуки переросли в строгие и мощные – органные.

Твой спутник обернулся, и хотя он улыбался тебе, лицо его показалось мне изможденным: тени под глазами, резко обозначенные морщины возле рта... И тут ты убрала щит, хотя “серые” продолжали стрелять.

– Что ты делаешь?! Его же могут убить. Нет, это не любовь, это – безумие!

Ты подтолкнула своего партнера вперед, тонкие руки на несколько мгновений остались вытянутыми: они то ли направляли его, то ли провожали, то ли благословляли...

Как только он стал подниматься не защищенный щитом, раздался громкий выстрел, и музыка оборвалась...

Я увидел нож, торчащий в спине. Раненый стал падать, оборачиваясь к нам. Я хорошо запомнил лицо того, кто с тобой танцевал, но к нам обернулся другой человек. Он упал на лестницу, а музыка возникла с новой силой.

Тогда “мертвый” встал. Послышался второй выстрел – я снова увидел спину в белом фраке, на которой было несколько рваных пулевых ранений. Человек посмотрел вниз через плечо и стал оседать – лицо было другое. И второй убитый тоже поднялся.

Грохнул третий выстрел – вокруг вставшего запылал костер. Это были разные люди, те самые, “твои любимые”, которые точно сошли с карандашных портретов. Это они падали и вставали один за другим.

Наконец крещендо в музыке достигло кульминации, и с последним выстрелом звуки органа оборвались… Последний обернувшийся оказался твоим спутником. У него был рассечен затылок, по лицу текла кровь. Он упал и больше не поднимался...

Наблюдая эту мрачно-торжественную картину, я словно примерз к ступеням, не смея и не имея сил шевельнуться. Меня никто не трогал: моя персона “серых” не интересовала…

…А ты сидела на лестнице и плакала. Звучал вальс, но тебе не с кем было больше танцевать. Я тебя пригласить не решался. На бездвижном теле, которое ты держала на коленях, фрак из белого превратился в красный.

И твое платье, пропитавшись кровью, стало пурпурным. Когда ты встала, в руках у тебя я увидел...

– Пистолет? Зачем? Ведь это не в твоем стиле, я знаю, что ты никогда не признавала оружия! – еле
выговорил я от страха. – Где он был раньше, твой дамский пистолетик, когда надо было защищать живых людей? “Любимые, любимые”, слова одни, пустые слова!

Мои слова оборвал выстрел, громкий как взрыв, и я упал, закрывая голову руками. Мимо меня полетел сноп огня, казалось, что стреляли из десяти пулеметов. Я посмотрел из-под руки вниз и не поверил глазам... Казалось, что виденное мной сотни раз за время жизни на земле, было заснято на пленку, а теперь прокручивается в обратном направлении.

Прозвучал один выстрел из твоего пистолета – надгробия над могилами “серых” раскололись надвое и на белую ступень выскочили гробы, обшитые в разноцветный ситец с рюшками. Второй – от гробов отлетели крышки. Третий выстрел – умершие вздрогнули, встали, и украшавшие их могилы цветы сложили в букеты и подарили друг другу.

Все это происходило рывками, словно киномеханик ритмично крутил в обратную сторону ручку киноаппарата. Ты расстреляла все могилы внизу, но продолжала сжимать рукоять единственного пистолета, вызвавшего такой невероятный эффект. Тело твоего спутника исчезло, вместо него появился деревянный крест и могильный холм, в который ты сделала последний выстрел, после чего, наконец, отбросила на ступени дымящийся пистолет.

...Вы снова были вдвоем и кружились в танце. На плечи твоего партнера, который легко вел тебя по ступеням наверх, был наброшен такой же красный, как твое платье, плащ. Вы стали похожи.

– Я понял, что ожидает меня, если я перестану убивать тебя в себе… Убьют меня. Скорее всего, так и будет... Я так много о тебе говорил там, на земле, а ведь все давно уже сказано – множеством людей, шепотом и в голос, в стихах и в прозе, толстыми научными трактатами и громадными живописными полотнами. Другие все сказали за меня, оставив мне одну возможность – стать тобой...

На этом мои размышления прервались, потому что я увидел, что ты будто раздвоилась... Дама и ее спутник, одетые во все красное, уходили наверх; и точно такая же дама, облаченная в белое, в одиночестве неспешно поднималась снизу с пистолетом в руке.

Когда белая дама подняла вуаль, я увидел не лицо, а зеленый безглазый череп. Это была не ты, а какой-то монстр, ходячий скелет. Гнилые зубы содрали с кисти перчатку, костлявый палец лег на курок. Скелет прицелился, его мишенью стала твоя спина, открытая глубоким вырезом на платье. И тут я испугался, что это страшилище может тебя убить по-настоящему, испугался, как за самого любимого человека...

Костлявая рука, раскрыв веер, повторила твой жест, и я все понял:

– Вот кто бросал гробы на лестницу так легко, точно это – карты, а мы, непременное содержимое этих ящиков, – обреченные заложники шулерской игры без правил.

Задыхаясь от ненависти к этому пугалу, я поднял твой маленький остывающий пистолет, и стал крутить его в руке. Я никогда в жизни не стрелял – даже в тире. Но, пытаясь не думать об этом, прицелился глазами в желто-зеленое лицо черепа, нелепо прикрытое шляпой, и палец нажал на курок сам.

Раздался грохот – и черная дама разлетелась на множество гробов, которые превратились в один громадный расшитый черным бархатом ящик. После двух выстрелов в него вонзились сотни гвоздей. Три выстрела подряд – и разбросанные точно скорлупки орехов, осколки надгробий, соединились в одну мраморную плиту. На ней появилось изображение убитой зеленой страшилищи, которое превратилось в перекрещенные череп и кости, какие бывают на предупреждающих щитах.

...Представилось мне все это или я действительно чудесным образом попал в цель несколько раз подряд? Не могу сказать – пространство вокруг заволокло дымом, стало невозможно толком что-либо разглядеть.

…А когда дым рассеялся, лестница была пуста. Птицы щебетали, встречая рассвет. И под звуки вальса ты спустилась мне навстречу в белом бальном одеянии, с красным шелковым шарфом в руках.

Только теперь ты подняла вуаль, в первый раз не скрывая от меня свое необыкновенно красивое лицо, улыбнулась и сделала свой – то ли манящий, то ли приглашающий – жест.

– Неужели на вальс любви ты приглашаешь меня, не умеющего любить?!.. – с этими словами, задыхаясь от волнения, я потянулся к белой руке... и… чуть не выпал из окна... Хорошо, что вовремя успел схватиться за подоконник, на котором сидел.

…В комнате орал телевизор, из динамика доносился какой-то вальс, кажется, Штрауса. Я выключил телевизор, провел рукой по лбу, отгоняя безумные видения. Слез с подоконника, лег на диван... и сразу вскочил как ошпаренный. На мне были сверкающие белизной – костюм, ботинки, рубашка и бабочка... Валяясь на диване, столь шикарный наряд можно было помять!

Я заглянул в календарь и убедился в том, что впереди меня ждал обычный будний день. Однако в костюме, в который я был одет, отправляться впору было только на бал. И вместо того, чтобы идти на работу, я пошел умываться, причесываться и бриться.

– Куда ты собираешься, – мысленно спрашивал я у себя, – ведь ее нет на самом деле, она – абстрактный, собирательный образ, который никогда не станет конкретным, это только фантазия. Она не может придти, позвонив в дверь, как приходит, к примеру, соседка… – и тут же добавлял вслух:

– Ну, где ты? Пригласила меня на танец и исчезла. Мы же опоздаем на бал!

И вдруг... я услышал звонок в дверь. Посмотрев в глазок, увидел белую вуаль… Но вместо того чтобы сказать нежно:

– Я всегда знал, я верил, я чувствовал, что ты придешь, я ждал тебя всю жизнь!..

Со слезами и неожиданной ноткой угрозы в голосе, распахивая дверь, я выпалил:

– Как можно позволять себе так опаздывать?.. А пораньше нельзя было придти?!